СЦЕНАРИЙ:
Валентин Ежов, Рустам Ибрагимбеков
ПОСТАНОВКА:
Владимир Мотыль КОМПОЗИТОР: Исаак Шварц
ОПЕРАТОР:
Эдуард Розовский ХУДОЖНИКИ: Валерий Кострин, Эдуард Маневич
В РОЛЯХ:
Анатолий Кузнецов, Николай Годовиков, Спартак Мишулин, Кахи Кавсадзе, Павел Луспекаев, Николай Бадьев, Муса Дудаев, Яков Базелян, Яков Ленц, Татьяна Ткач, Валентин Кадочников, Галина Лучай, Раиса Куркина, Татьяна Федотова
 

 

 
   
  МУЗЫКА И.ШВАРЦА
СТИХИ Б.ОКУДЖАВЫ
ПОЕТ П.ЛУСПЕКАЕВ

 

 

Историю этой картины можно назвать мистической. Иначе как без веления свыше, по "нормальным законам" того времени картина состояться попросту не могла. Было столько указующих сигналов с Неба, заставивших меня взяться за этот фильм!.. И уж вовсе непостижимо, как он вообще прорвался к зрителю...
После скандала с "Женей, Женечкой и "катюшей" я попал под запрет на профессию. Жизнь казалась пропавшей, в кинематограф вернуться мне не светило. Все мои заявки на корню отвергались. Баскаков, тогдашний первый зампред Госкино, поклялся, что пока он сидит в своем кресле, этот Мотыль больше снимать не будет. Словом, я был загнан в угол.
Тогдашний премьер Косыгин, сознавая тупик социалистической экономики, хотел произвести хоть какие-то реформы. Правда, вскоре они были спущены на тормозах, но хитроумный Григорий Наумович Чухрай и Владимир Александрович Познер, уникальный по тем временам предприниматель, не упустили этот краткий просвет относительного экономического либерализма и договорились аж в ЦК КПСС о создании автономной хозрасчетной Экспериментальной творческой киностудии (ЭТК). В числе новаторских ее постулатов было положение о том, что до момента сдачи фильма студия в своих действиях полностью самостоятельна, сама определяет, какой сценарий снимать, какого режиссера приглашать. Утверждать кандидатуру режиссера нигде не требовалось.
Вот в силу этого сценаристы Ежов и Ибрагимбеков, отчаявшиеся найти режиссера после того, как Кончаловский, для которого они писали сценарий, ставить его не захотел, позвали меня. (В числе тех, кому уже предлагался сценарий и кто - по разным причинам - от него отказывался, были Юрий Чухрай, Витаутас Жалакявичус и даже Андрей Тарковский). Сценарий гулял от одного режиссера к другому и наконец добрался до отпетого отщепенца Мотыля. Ежов и Ибрагимбеков видели "Женю, Женечку и "катюшу" и объяснялись мне в любви... Отзыв на их сочинение за подписью уважаемого редактора коллегии Госкино не сулил перспектив: сценарий не годится для запуска по причинам подражательности чуждому нам американскому вестерну, легковесности решения героики через анекдот с гаремом. Словом, ни одна студия в СССР, кроме ЭТК Чухрая, сценарий "Пустыня", так он тогда назывался, допустить к запуску не могла.
Сценарий я читал в состоянии подавленном, и дух мой после того никак не воспрял. Ясно было, что это совершенно не мое. Душой я был целиком в декабристах.
В общем, прочел я сценарий и сказал авторам:
- Во-первых, это не мое, а потом все равно мне не дадут работать...
- Да нет же, дадут. Ты только берись.
Отказывался еще месяц или полтора. Что меня отвращало? Солдат приходит со своим уставом в чужой монастырь, будто выполняя большевистский призыв "железной рукой загнать человечество к счастью". О самом сценарии ничего худого не скажешь. Напротив, история здорово придумана, характеры четкие. Но я не могу взяться за картину, где нет любви. Тут доброта к женщинам гарема проявляется через революционный долг, убеждение, что надо покончить с их законным мужем. Я неплохо знаю Среднюю Азию, объездил в связи со съемками своего дебюта "Дети Памира" все республики, успел ощутить их обычаи. И мне сюжет фильма вообще сперва показался противоестественным, чуждым подлинной трагической истории гражданской войны в Азии.
И все же добила меня "костлявая рука голода". Она все сильнее брала за горло. Мать-пенсионерка приехала в Москву. Жить негде. Спартак Мишулин, уезжая на гастроли, пустил нас к себе. Потом ютились в крошечной квартирке у психолога Маркова. Потом где-то снимал комнаты, влез в долги. Поневоле стали одолевать всякие мысли. А что, думаю, если договориться с авторами, чтобы они дали мне право на переделки, то есть свободу действий, подобно тому, как мне дали ее таджики при моем дебюте. В сценарии было на что опереться, были обаятельные образы, оттолкнувшись от которых... Ежов и Ибрагимбеков сказали: "Делай что хочешь. Как хочешь. Вмешиваться не будем". И вот однажды почти во сне, на рассвете, я вдруг увидел будущую Катерину Матвеевну, которой в сценарии не было. Баба с коромыслом, вокруг вода - прямо-таки фрейдистская символика. Так это же и есть любовь солдата! Тут, что называется, "пошла слюна". Если Сухов любит свою женщину, идет не вообще домой, а к ней и при этом жизнь свою подставляет под пули бандитов ради совершенно чуждых ему гаремных красавиц, тогда у человека с ружьем в чужом краю есть какое-то нравственное оправдание.
Я снимал только так, как представлял, как хотел. Сочинял новые диалоги, монологи, превратил Верещагина в таможенника, и словно сами собой придумывались фразы вроде: "За державу обидно", хоть я и не предполагал, что некоторые реплики фильма, как авторские, так и мои, станут крылатыми.


 

Разумеется, в разгар съемок произошел взрыв. Но это много позже. А начал я с эпизодов Матвеевны, чтобы раскрепоститься от прежних сценарных впечатлений, почувствовать собственный стилевой камертон. Полкартины, начиная с подготовки к съемкам, меня, словно лунатика, идущего по краю крыши, сопровождала какая-то сила. Как-то само собой совершалось невозможное.
Скажем, Луспекаева я никогда не заполучил бы, если бы не его вынужденный уход из театра. Именно тогда ему ампутировали обе стопы. В театре Товстоногова он был любимцем, одним из основных актеров. На нем держался репертуар, властный хозяин Георгий Александрович его бы ни за что не отпустил. А сам актер никогда ради какого-то приключенческого фильма киношника Мотыля не покинул бы театр. А без Луспекаева не было бы моего Верещагина. Ни один актер из всех, кого я пробовал до Луспекаева, и близко не подходил к задуманному... То же и с главным героем. Отчаянно колеблясь после кинопроб на Сухова, я сдался единодушному напору редактуры и из двух финалистов утвердил не Кузнецова, а Георгия Юматова, тоже великолепного актера, суперзвезду тех лет. С ним наверняка была бы другая картина. Допускаю, что не хуже, - но другая. И вновь небесная воля вмешивается в выбор исполнителя. В первый же съемочный день соперник Кузнецова, что называется, сходит с дистанции. Накануне ночью, на чьих-то поминках Юматов ввязывается в пьяную драку, и на лице его остаются такие отметины, что снимать его было бы невозможно как минимум неделю. Но начинали мы с натуры под Лугой (кадры с Катериной Матвеевной), север, лето на исходе. И я срочно зову Кузнецова, моего давнего друга, слава богу, комплексами не страдавшего. Назавтра же он прибыл на съемку.
Экспериментальная киностудия избегала делать фильмы для элитарного круга - ее интересовали жанры массового проката. В том числе и вестерн, российским аналогом которого и должен быть стать мой фильм. Но что представляет собой этот жанр, в чем его суть - ясного понимания на студии не было. И я не мог разделять рекомендации глубоко мной уважаемого худрука студии Григория Наумовича, который говорил: "Надо, чтоб герои стреляли с удовольствием и чтоб убитых не было жалко". Я думал иначе. Когда Сухов стрелял, я предостерегал актера от азарта, даже в сцене, когда он расстреливал банду из пулемета. Мой Сухов, бывалый солдат, хорошо делающий свою работу, никакой радости от черного труда войны не испытывает.
Когда я в первый раз показывал материал, на меня накинулись: я отяжеляю жанр, у меня ненужный психологизм. Я-то, конечно, знал, что законы жанра надо учитывать, но они не догма. Американские вестерны не едины в своем характере. Мне в "Белом солнце..." были важны мотивировки, психология человеческих характеров. Но Сухов, Верещагин, Петруха - это былинные русские люди. И невольно, интуитивно меня притягивало к традициям русского фольклора, не менее здесь важным, чем традиции ковбойских лет.
В классическом вестерне герой сталкивается со злодеем и непременно побеждает его. Мой Абдулла - человек чести. Он живет по иным, отличным от христианского мира, законам. Он и жен своих убить намерен потому, что так велит ему закон чести Востока. Сталкиваются две правды. Ни в одной из сцен я не допускал, чтобы Кавсадзе педалировал некий демонизм. Я дописал немало фраз и даже монолог, чтобы зритель почувствовал в Абдулле человека не только сильного, но и умного. Личность. Он "злодей" лишь в драматургическом смысле - как антагонист героя.
...Посреди съемок Экспериментальная творческая киностудия приказом Госкино была лишена самостоятельности, хотя и сохранила некоторые привилегии по части поощрений работников в зависимости от показателей проката. Студия Чухрая становилась отныне Экспериментальным объединением при "Мосфильме", по этому случаю было решено произвести зачистку сценарного потрфеля и укрыть грехи того, что уже снималось. Около 60% "Белого солнца пустыни" было к тому моменту отснято. Давно опасавшееся моей бесконтрольности, руководство потребовало показать материал. И тут в спешном порядке реорганизации было решено картину мою закрыть, расходы списать и покончить со строптивым режиссером.
Откуда столь искренний гнев редакторов объединения и новой их начальницы незабвенной Марианны Качаловой? Среди других членов главной сценарной коллегии "Мосфильма" она пользовалась особым покровительством тогдашнего генерального директора и давно привыкла к императивной тональности. Именно ее и наделил "Мосфильм" чрезвычайными полномочиями, назначив главным редактором нового экспериментального объединения.
На дворе стоял 1968-й. Наши танки въехали в Прагу и Братиславу - чистить морду "социализму с человеческим лицом". Переменившаяся атмосфера обострила нюх цензоров и редакторов, а новый главред экспериментаторов с каким-то вдохновенным восторгом обнаружила ту крамолу, придавив которую, можно будет очиститься от былых прегрешений ЭТК.
Более всего в моем материале ее возмутила сцена, где жены Абдуллы выбираются из бака. Сухов ожидает увидеть на их лицах радость спасения, но они пробегают мимо него, падают на колени и рыдают над мертвым мужем - рвут волосы, причитают, как положено по восточному обычаю. Что же получилось? Сухов, сам того не ведая, благими намерениями выстелил дорогу в ад?
Помимо гибели Верещагина и Петрухи, в материале была сцена сумасшествия Настасьи - жены Верещагина. От сцены в фильме остался лишь маленький кусочек, как она идет мимо лошадей. Дальнейшее было убрано: Настасья приближалась к станции, тупику. Рельсы занесены песками, поезда сюда давно не прибывают. Настасья, бормоча бессвязные слова о Паше, о родной Астрахани, о погибшем сыночке, ползет по рельсам, разгребая песок. Ей кажется, что если разгрести, то придет поезд и увезет ее. Такие вот трагические ноты в финале... Эк занесло режиссера!..
В той безнадежной ситуации поистине меня мог защитить лишь Господь. И вот, представьте, внезапно заартачился Минфин, не увидел оснований для списания на три четверти израсходованной сметы: в тот год уже накопилось "на полке" несколько других картин. Тогда "Мосфильм" предложил Госкино заменить режиссера. Ни один из ведущих мастеров не соглашался.
Я отправился к Чухраю. Он сидел в монтажной, разговаривал со мной через спину, выслушать меня не захотел. Было ясно, что это конец. Производство давно уже было остановлено, кончался четвертый месяц моего подвешенного состояния.
И вдруг, на окончательном совещании в Госкино, Баскаков повергает в шок посланцев "Мосфильма".
- Производство придется завершить. И Мотыля на картине оставить (?!).
Что же случилось? Тот самый грозный зампред, который поклялся после "Женечки...", что Мотыля в кино больше не будет! Загадку внезапного спасения вскоре открыл стародавний приятель со времен моего ассистентства на Свердловской киностудии - Вадим Спицын. О, это была личность незаурядная! Оказавшийся аутсайдером в условиях того времени, талантливый рассказчик, автор коротких и мудрых трагикомических притч, писавшихся "в стол", он принципиально не брался за художественные сценарии, а зарабатывал множеством научно-популярных сюжетов, говоря, что в них есть возможность не врать, тогда как советская игровая драматургия вся лицемерна. Посмотрев мой материал, Спицын посоветовал мне самому напроситься на показ Баскакову, а увидя мои круглые глаза, объяснил, что с Володей (Баскакова звали Владимир Евтихианович) они фронтовые друзья, вместе закончили войну в Австрии. Только посоветовал не показывать сцену сумасшествия жены Верещагина и жен, рыдающих над Абдуллой. Выбора не оставалось - я согласился.
После утаенного от "Мосфильма" показа Баскакову, организованного Спицыным в нерабочее время, фронтовой его друг Володя сказал:
- Материал как материал. На "Мосфильме" бывало куда хуже. Только раз уж ты так печешься о своем Мотыле, поезжай-ка сам на съемки и следи за ним. Главное, чтоб не поссорил нас с Востоком... Меня будешь держать в курсе.