Начиная с 1969 года в отряде советских космонавтов стало неукоснительной традицией смотреть перед каждым полетом, а затем брать с собой в космос картину выдающегося кинорежиссера современности Владимира МОТЫЛЯ «Белое солнце пустыни». Летчик-космонавт Алексей Леонов рассказывал, что впервые эту картину они посмотрели на космодроме перед стартом Николаева и Севастьянова. И уже перед следующим полетом другой экипаж тоже пожелал посмотреть этот фильм. А потом стало традицией - перед стартом смотреть «Белое солнце пустыни». Невероятно, но было два случая, когда экипажи не смотрели картину - и полет отменили. Так фильм «Белое солнце пустыни» стал пропуском в космос. Каково же было изумление режиссера, когда он узнал, что эта традиция прижилась и среди... астронавтов NASA! На вопрос: «Зачем?» - отважные первопроходцы Вселенной всерьез отвечают так: «Белое солнце...» - это наш давний верный талисман, оберегающий нас от темных сил космоса».

- Картина «Белое солнце пустыни» не увядает уже тридцать лет. Давно известно, что у космонавтов стало традицией смотреть ее перед стартом. В чем секрет?
- Тут комплекс причин, начиная со случайной моей встречи со сценарием Ежова и Ибрагимбекова и вмешательства Неба, заставившего меня взяться за неведомый жанр. Наверное, зрителю России нужен был именно такой фильм, и выбор Господа пал на меня. Виталий Севастьянов, например, признался, что смотрел фильм сорок два раза. Космонавт Кубасов объясняет успех картины тем, что в ней, сколько ни смотри, невозможно найти натяжки или передержки. Наверное, дело еще и в том, что в каждом фильме для меня категорически необходимо присутствие чего-то сугубо личного. На других условиях я не снимаю. То есть в каждом фильме, по моему убеждению, должен быть и глубокий смысл, и профессионализм, но прежде всего, - душа его создателя. В чем-то Сухов такой же идеалист, как мой отец, сгинувший на Соловках.
И, конечно, на «Белом солнце пустыни» отразились не только те впечатления, которые я пережил на Востоке, но и заблуждения моего отца, который служил идеалистической идее коммунистов: по приказу товарища Троцкого железной рукой строить счастливое будущее. Сухов для меня - человек глубоко заблуждающийся. Он ограничен, но честен. Он не рубака и не служака какой-нибудь - он идет домой, демобилизован подчистую и вдруг вынужден заниматься гаремом, до которого ему нет дела, у него есть любимая женщина. Он аполитичен, и эту аполитичность я всячески оснащал и подчеркивал.
- Владимир Яковлевич, если исходить из всего этого, то возникает вопрос: «А как вы сами относитесь к такого рода вещам?»
- Ответ на это - вся моя жизнь. В ней бывали ситуации, которые попросту не могли разрешиться иначе, кроме как с помощью неких высших сил. А потому я - убежденный фаталист. Все, что со мной было прекрасного и ужасного, - исключительно дело «рук» Провидения, Судьбы. А проще говоря, все мы в руке Господней.
- Но ведь, как говорят, тому, кто отмечен особым вниманием Господа, легкая жизнь не уготована?
- Вы знаете, в одной из пьес Ануя есть такая реплика: «Господь испытывает огромными препятствиями тех, кому доверяет». Он не доверит подъем на вершину тем, кто не способен это сделать. Я передаю смысл сказанного Ануем.
- Тем более что это как нельзя лучше относится к вашему «Белому солнцу...», ставшему, по сути, первым из земных фильмов, прорвавшимся к звездам. А, кстати, как вы сами объясняете этот феерический прорыв? Какая может быть связь между лихим басмаческим сюжетом из истории гражданской войны в Средней Азии и сверхсупергиперсовременной технологией освоения внеземного пространства?
- Мое объяснение может показаться вам настолько фантастичным, что я лучше выскажу это как гипотезу, версию, хотя сам я убежден в ее истинности. Дело, может быть, в том, что наш фильм уже на стадии съемок стал как бы объектом внимания со стороны Внеземного Разума.
- ???
- Истолковать двояко можно многое. Но когда над вашей головой вдруг зависает так называемый неопознанный летающий объект, и вы на какое-то время впадаете в странное оцепенение, лишающее вас способности к действию, других объяснений быть просто не может. Причем происходит это именно в момент съемки очень ответственного эпизода с участием великого актера Павла Борисовича Луспекаева, гениально сыгравшего таможенника Верещагина.
- И как это выглядело?
- Как вы, очевидно, помните, кульминация фильма - драка на баркасе. Могучий Верещагин берет верх над басмачами-контрабандистами. Но и по сей день мало кто из поклонников творчества Луспекаева знает, что гениальный артист играл все это после только что перенесенной ампутации обеих ступней. Причина - эндартериит, гангрена конечностей в результате чрезмерного курения с детства. Можно представить, чего ему стоили съемки сцен драки, где нужно было падать, вскакивать, кидать партнеров за борт, и все это - по нескольку дублей подряд. И что вы думаете? Господь послал нам очередное жестокое испытание - в лаборатории при проявке погубили отснятый материал. Пришлось снимать все заново. Луспекаеву предстояло опять, как это делают артисты цирка, точно рассчитать все точки опоры во время драки, чтобы удержаться не только в границах кадра, но и вообще на ногах... А тут на Каспии зарядили осенние шторма. Завели мы свое суденышко в бухту, поставили на якорь, но все равно - бросает, швыряет во все стороны. Тут и здоровому-то устоять на ногах нелегко. Но Луспекаев был не просто великим артистом. Это был человек невероятной, нечеловеческой силы воли. И вот этот-то его неистовый энергетический заряд, который он поневоле «излучал», и привлек, на мой взгляд, из глубин космоса внимание Внеземного Разума. В результате над нашим катером неподвижно зависла самая что ни на есть настоящая «летающая тарелка».
- Вы ее сняли на пленку?
- И тут мистика!.. Мой второй режиссер Николай Конюшев, который в это время в Каспийске подготавливал очередную съемку, рассказал потом, что видел с берега «сигару», горизонтально движущуюся в небе. А нам она представлялась светящимся кругом. Мы все словно оцепенели. В этот момент со мной рядом были две кинокамеры, заряженные пленкой. Но моему оператору Эдуарду Розовскому, опытнейшему, профессиональнейшему мастеру, тогда даже и в голову не пришло повернуть камеры вверх. Мы в тот момент были под каким-то воздействием извне: стояли как зачарованные. Не помню, сколько это продолжалось, но потом «тарелка», она же «сигара», стала медленно удаляться от нас, пока не превратилась в крохотную точку...