Чем дальше жизнь его отдаляется в прошлое, тем сильнее кажется мне, что был у этой трагической судьбы некий драматург, который продиктовал неожиданную развязку. За мелочами повседневности последних лет его, за всеми делами недолгой его жизни все явственнее сегодня проглядывает страсть богатой души, темперамент художника, крупного, самобытного.
На мой взгляд, с особой силой талант Луспекаева-киноактера проявлялся в его последней, незаконченной работе – в роли Вилли Старка в фильме «Вся королевская рать», съемки которого начались в конце 1969 года. Когда я увидел в черновом монтаже первую сцену, сыгранную Луспекаевым с той свободой, которая приходит лишь в результате огромных, глубинных накоплений, меня поразило сочетание индивидуального, луспекаевского темперамента, не прикрытого никакой характерностью, и то, что одновременно это был не Луспекаев, а «стопроцентный американец».
Трудно судить по одной сцене, но если существует в кино наивысший актерский класс, то, играя эту последнюю роль, Луспекаев его достиг. И будь то Энтони Куин, Род Стайгер или Берт Ланкастер, я не могу назвать ни одно имя современного мирового кинематографа, с кем Луспекаев не вправе был бы заговорить на равных.
Но всю роль Луспекаеву сыграть не довелось… Он умер, не дожив до сорока трех лет.
Еще в 1953 году один из видных театральных мастеров, режиссер Л.В.Варпаховский, ставя в Тбилиси спектакль в Русском драматическом театре, заметил что-то неладное с ногами у артиста. Луспекаеву было тогда двадцать шесть лет, но его уже настигла болезнь сосудов. Сказалось военное отрочество, прошедшее в партизанском отряде, ранение. А позже – студенческая полуголодная жизнь в нелегкие годы после войны: с 1946 по 1950 год Луспекаев учился в Московском театральном училище имени Щепкина.
Советам врачей Луспекаев не следовал. Было некогда – театр поглощал целиком. Он мог позвонить партнеру, даже режиссеру глубокой ночью, чтобы поделиться «потрясающей» идеей.
Уже тогда молодой актер «вез на себе» значительный и необычайно разнообразный репертуар: Борейко в «Порт-Артуре» соседствовал с Хлестаковым, с чеховским Тригориным, с Алексеем из «Оптимистической трагедии» Вс.Вишневского или с водевильным Шоком из комедии «В сиреневом саду» Ц.Солодаря.
По приглашению Варпаховского Павел Борисович переезжает в Киев, в Театр русской драмы имени Леси Украинки, и с успехом дебютирует в пьесе Крона «Второе дыхание» в роли Бакланова – натуры широкой, любвеобильной. А три года спустя Луспекаев уже в Ленинграде, в Большом драматическом театре имени Горького, которым руководит известный советский режиссер Г.А.Товстоногов.
Я успел увидеть Луспекаева в спектакле «Поднятая целина» в роли Нагульнова. Казалось, что этот человек заполнял собой сцену и зрительный зал. Темперамент Луспекаева проявляется даже в паузе с такой силой, что зал разражается овацией. Аплодисменты на острую реплику героя, на эффектную мизансцену, на ситуацию – все это привычно для театра, но чтобы зрители аплодировали тому, как актеры молча смотрят друг на друга! Такое бывает не часто.
Луспекаев завоевал самые горячие симпатии строгих ленинградцев. Пожалуй, после Иннокентия Смоктуновского в «Идиоте» театральный Ленинград не переживал таких ярких актерских триумфов, как успех Луспекаева в Нагульном или в горьковском Черкуне.
…Болезнь сосудов вспыхнула снова. Врачи настаивали на ампутации обеих ног до колен. Согласиться – означало отдалить конец на многие годы. А как же театр? Как профессия актера, без которой Луспекаев не видел смысла существования?
Когда стало ясно, что выхода нет, что промедление грозит гибелью, Луспекаев согласился на опасный компромисс, на ампутацию стоп обеих ног.
Операция дала отсрочку, но на этот раз последнюю…
До близкого знакомства с Луспекаевым я видел его в кино в нескольких небольших ролях. Сам он многие свои киноопыты не любил: одни были сыграны в паузах между интересными театральными работами и прошли, не задев его души, другие потонули в тусклой драматургии или малоинтересной постановке.
Привыкший к активной режиссуре Варпаховского и Товстоногова, Луспекаев и в кино ждал от режиссера индивидуального видения, чувства жанра, стиля. Увы, Павлу Борисовичу нередко приходилось терпеть разочарования. Наиболее запомнившиеся мне кинематографические роли актера были связаны с режиссером Геннадием Полокой: шофер Степан в «Капроновых сетях» (поставлен Полокой совместно с Л.Шенгелия в 1963 году) и Косталмед в «Республике Шкид» (1966). Встречи с Полокой, режиссером своеобразного почерка, владеющим чувством кинематографической условности и любящим эксцентрику, пробудили в Луспекаеве тот рабочий азарт, который он испытывал лишь в театре.
Правда, «Капроновые сети» - не лучшая работа Полоки. Фильм не получил широкого признания, и образ, отлично сыгранный Луспекаевым, не был оценен по достоинству. Что же касается «Республики Шкид», имевшей огромный успех у нас и за рубежом, то роль Косталмеда осталась буквально в нескольких кадрах, болезнь помешала Луспекаеву завершить ее. Тем неожиданней для Луспекаева оказался интерес к Косталмеду критиков и зрителей на Всесоюзном кинофестивале в Ленинграде в 1968 году, где картина получила приз.
То, что до «Белого солнца пустыни» Луспекаев как киноактер был малоизвестен, что работа его в кино носила характер случайный, кратковременный, эпизодический, объясняется не отсутствием серьезных предложений. Цельная натура Луспекаева не выносила какой бы то ни было раздвоенности. В творчестве он был однолюбом. И, позволяя себе «пофлиртовать» с кинематографом, он все же оставляя верен театру.
Трудно даже вообразить отчаяние, пережитое Луспекаевым, когда, преодолевая адскую боль, он сделал первые шаги на пятках (обеих стоп не было) и понял, что о возвращении в театр не может быть и речи. В страшные месяцы после операции он всякий раз, как жена его и дочь уходили из дома, на дверях квартиры вывешивалась надпись: «Прошу не беспокоить меня визитами». Вставать, открывать двери было для него пыткой.
… В съемочной группе «Белое солнце пустыни» царила паника. Кончалось лето, а поиски исполнителя на роль Верещагина безбожно затягивались. Все знали о состоянии Луспекаева, и приглашать его на роль было нереально. Богатырь Верещагин, конечно, мог подобно Муромцу, просидеть и пролежать полкартины. Но как быть с баркасом? С дракой? Дублер? Но в современном кино такое не терпят даже детские фильмы.
Я поделился бедой с режиссером Полокой, который тут же прокрутил мне одну из актерских проб Луспекаева. Проба была блестящей. Полока уверял меня, что скоро Луспекаев будет прыгать и вскакивать на лошадь. Я осторожно заметил, что Верещагин на лошади не ездит.
- Тем более! – обрадовался Полока. – Придумай сцены в воде. Он плавает как рыба. И поезжай к нему. Полюбуйся его торсом. Рубцы на плечах, на руке – это же биография!
И в самом деле, Верещагин – герой германской войны, кавалер георгиевских крестов. Что же тут удивительного, если у него костыли! В воображении замелькали сцены драки на баркасе. Как герой пустил в дело костыли и как бандит метнул нож, угодивший в деревянную ногу, а Верещагин даже не поморщился.
С этим радужным планом я позвонил в двери луспекаевской квартиры. Первое, что меня удивило – Луспекаев был на ногах! Если мне не изменяет память, двери открыл он сам. Никаких костылей. Только в руке палка. И с ходу разговоры – о роли, о сценарии, который он уже прочитал. Как будет выглядеть этот кусок, как тот, кто партнеры, написана ли песня, где будем снимать. А что врачи? Врачи свое сделали…
И тут я понял, что настала пора изложить свой план. В заключение рассказа про новую биографию Верещагина я пообещал, что часть сцен на баркасе мы перенесем в павильон, чтобы ему не мучиться в штормовую качку.
Была луспекаевская пауза. Потом он поднялся, демонстративно отставив палку, и прошелся по комнате, постукивая голыми пятками. По сей день не могу понять, как он держался, как не терял равновесия. Дав мне прийти в себя, Луспекаев сказал по-свойски: «Знаешь, все-таки Верещагина должно быть жалко. А что получится? Пьяница, безногий… Вроде туда ему и дорога. А здоровый мог бы жить – и вдруг нате! Это же лучше. Вот две-три роли сыграю без костылей, а у потом поглядим – может, какого-нибудь инвалида… И сцену на баркасе надо снимать в море, чтоб штормило, качало - чтоб получилось как надо.
Это было в июле 1968 года, а в августе мы начали съемки в Дагестане, на пустынном побережье Каспия, южнее Махачкалы.